В воскресенье канал «ARD» показал документальную драму об организаторе Холокоста Адольфе Эйхмане. За несколько дней до этого Габриэль Бах, главный свидетель обвинения в процессе 1961 года, был в квартире автора программы и рассказывал школьникам из Бохума о своих впечатлениях от процесса.

Габриэль Бах, родившийся в 1927 году в Хальберштадте, вырос в своей семье в Берлине. Ниже мы приводим его повествование со значительными сокращениями, но, практически, без стилистической правки:

Я учился в школе имени Теодора Герцля на площади Адольфа Гитлера. В Берлине мы играли в футбол в Прусском парке. Там были замечательные скамейки, красные и зеленые. И были желтые скамейки. Они были только для евреев. Для нас, учеников сионистской школы, это не было таким уж ошеломляющим явлением. Мы пели еврейские песни, чтобы подбодрить самих себя. Но для еврейского населения Берлина это было ужасно. В выходные мы катались на моторных лодках на озере Ваннзее. Практически на углу каждой улицы были стенды с журналом «Штюрмер» («штурмовик»). Вдруг я увидел фотографию, где мы на моторной лодке: «Евреи все еще устраивают прогулки на Ваннзее».

Наше счастье, что мы уехали из Германии в 1938 году, за две недели до «хрустальной ночи». Голландию мы покинули за месяц до немецкого вторжения. На судне «Патриа» мы добрались до Палестины. В следующий рейс судно было потоплено, погибло двести пятьдесят человек.

Мой лучший друг в Амстердаме, не еврей, увидел меня в 1961 году по телевизору на эйхмановском процессе. Он позвонил мне и рассказал, что из всех учеников нашей школы в живых остался я один. Все остальные были убиты.

Один мой дядя жил в Баварии в маленькой деревне. Там каждый знал, кто еврей, когда людей забирали в лагеря. В «хрустальную ночь» молодчики забили моего дядю насмерть. Остальных на автобусе повезли в Бухенвальд. По дороге эсэсовец крикнул: «Вы должны заплатить за проезд, свиньи». На следующий день моя тетя получила сообщение из Гестапо. Ее вызывали. Она хотела знать, что случилось с ее мужем. Чиновник сказал: «Госпожа Бах, Вашего мужа увезли на автобусе в Бухенвальд, и ему пришлось заплатить за проезд. У него была только банкнота в двадцать марок, а проезд стоит восемнадцать восемьдесят. Марку двадцать я хочу Вам вернуть». Чиновник не знал, как провести по бухгалтерии одну марку двадцать пфеннигов за поездку в концлагерь.

Личные встречи с Эйхманом

Об афере Эйхмана я тоже хочу рассказать то, что не было опубликовано - из личного опыта. Моя первая встреча с ним была в тюрьме Ягур. Я сидел в своем кабинете и читал автобиографию Рудольфа Хесса, коменданта Освенцима. Я читал о том, как они за несколько дней убили тысячу еврейских детей. Хесс писал: «Когда мне приходилось толкать детей в газовые камеры, у меня иногда начинали дрожать колени. Я стыдился этой слабости. Оберштурмбанфюрер Эйхман объяснил мне, что сначала нужно убить детей. Потому что где логика, если убить взрослых мужчин, а поколение потенциальных мстителей оставить в живых. К тому же, они могут стать зародышем для восстановления этой расы». Через десять минут Эйхман сообщил, что хочет со мной поговорить. Он сидел напротив меня, как Вы сейчас (говорит Бах, обращаясь к школьникам из Бохума). Мне было трудно сохранять бесстрастное лицо, как это делают в покере.

Из Польши, которая тогда отличалась сильными антиизраильскими настроениями, мы получили анонимные письма. В одном были отпечатанные списки, сколько евреев каждый день в 1942-1943 годах привозили в Освенцим и какие номера им наносили на руки. Бумаги были без печати и подписи, в качестве улики в суде бесполезны.

Я показал бумаги всем офицерам полиции. «У кого-нибудь из вас есть идея, как это все-таки использовать в качестве приемлемой улики?» Воцарилось молчание. «Может быть, мы сможем показать, что информация соответствует действительности. Несколько сотен израильтян были в Освенциме и знают, когда их туда привезли. У них на руках до сих пор сохранились номера». Тут офицер, ответственный за Польшу, засучил рукав, показал нам свой номер и сказал: «Меня привезли в Освенцим в сентябре сорок третьего». Его номер в точности соответствовал тому, что там (в списке) значилось. Это такие моменты, которые трудно забыть.

Сообщение из газовой камеры

Там был ребенок. Этот свидетель выступал на процессе. Он был единственным, кто побывал в уже закрытой газовой камере и мог об этом рассказать. Он тогда был ребенком, ему было одиннадцать. В газовую камеру каждый раз собирали по двести детей. Он рассказал, как они были в газовой камере и как там стало темно. Дети пели, чтобы не бояться. Ничего не произошло, и дети начали плакать и кричать. И тут дверь открывается. В Освенцим прибыл поезд с картофелем. Эсэсовцев не хватало, чтобы его разгрузить. У одного из офицеров возникла отличная идея: почему бы не использовать некоторых из этих детей, прежде чем они будут убиты? И тогда забрали двадцать человек из тех, кто был ближе всего к двери. Наш свидетель был одним из них. Остальные сто восемьдесят были тотчас же убиты. Те, которые помогали при разгрузке, тоже были сразу же убиты. Но наш свидетель повредил грузовой вагон. Один из офицеров сказал: «Прежде чем он отправится в газовую камеру, вместе со следующей партией, он должен быть выпорот в лагере эсэсовцем». И тогда его вывели. Однако эсэсовец, который должен был его выпороть, проникся к нему симпатией и оставил его у себя. Так тот остался в живых.

Один европейский профессор заявил, что судьи из государства и народа жертв не могут справедливо вести процесс. Он захотел ознакомиться с обвинительным актом. Тогда профессор увидел, что мы также обвиняли Эйхмана в убийстве цыган, русских комиссаров, чехов, поляков и других. «Почему вы не предоставили это дело польским, русским и другим судам?» Я ответил: «Пять минут назад Вы сказали, что это несправедливо, когда суд общества жертв подает иск. Похоже, русский или чешский суд не вызывает у Вас вопросов. Только суд еврейского государства Вы считаете проблематичным». Человек обладал достаточной порядочностью, чтобы покраснеть. «Честно говоря, совершенно не знаю, почему я сделал такое различие», - сказал он.

В 1944 году стало ясно, что Германия проиграет войну. Тогда Эйхман сказал друзьям: «Я свою войну выиграю». Он поехал в Освенцим, чтобы увеличить количество убийств с десяти тысяч в день до двенадцати тысяч. Потом он хитростью и коварством вытребовал железные дороги для поездов смерти, хотя дороги были срочно нужны генералам Вермахта. Потом Эйхман потребовал, чтобы каждого члена Вермахта, который был на четверть еврей, то есть у которого был евреем дед, кастрировали или отправили в концлагерь. Кейтель, верховный главнокомандующий Вермахта, был против, но не из гуманистических соображений. Он не хотел ослаблять немецкую армию. Среди солдат были тысячи тех, кто был на четверть евреем. Гитлер поддержал Кейтеля. Эйхману это было совершенно безразлично.

В ходе процесса мы сделали сорокапятиминутный документальный фильм из оригинальных материалов. Мы хотели представить его суду. Накануне вечером мы показали фильм обвиняемому. Я наблюдал за ним, потому что хотел увидеть его реакцию на горы трупов. Эйхман очень возбужденно говорил со своим охранником. Я спросил охранника, что так взволновало Эйхмана. «Он сказал, что ему пообещали разрешить всегда появляться в зале суда в его темно-синем костюме, а не в робе заключенного. По его словам, не следует ему этого обещать, если нет возможности сдержать обещание». Тысячи трупов его совершенно не тронули, его волновал только цвет костюма. Маленький штрих, типичный для Эйхмана.

Ульрих В. Сам (Иерусалим)

Фото: Ульрих В. Сам